«ЗИМА ДА ЛЕТО ОДНОГО ЦВЕТА»
Эту песню не задушишь, не убьешь...
Яна Дягилева... Господи, а ведь ее мало кто знал! Не говоря уже о том, что основной околомузыкальный контингент вообще не мыслил, что какая-то сибирская девчушка почти в каждой песне на глубоком срыве вносит свой социальных протест в нашу мертвую жизнь. Еще бы, ведь куда лучше слушать и тащиться, как удавы по стекловате, от всеневозможных киркорово-белоусово-апиных и, пританцовывая, шептать в экстазе. «Вот где кайф, вот где оттяг!». Это их беда, это им «зачтется»... А Яна была действительно настоящей жизнью — предельно сжатая, честная и горящая, крайне категоричная в своем восприятии окрестного «за калиткой беспредела»1 и несправедливости:
Деклассированных элементов первый ряд.
Им по первому по сроку нужно выдать все:
Первым сроком школы жизни будет им тюрьма,2
А к восьмому их посмертно примут в комсомол...
Трудно писать о ней. Очень трудно. Нужно слышать этот пронзительный — порою до убийственной монотонности — крик, то напряженный, будто высоковольтная дуга, то выдыхающий, будто болезни заговаривающий, такие страшные и в то же время большие слова, от которых не находишь себе места (если, конечно, совесть свою не пропил и не продал).
Нелепая гармония пустого шара
Заполнит промежутки мертвой водой,
Через заснеженные комнаты и дым
Протянет палец и укажет нам на двери отсюда!
От всей этой сверкающей, звенящей и пылающей х...ни
ДОМОЙ! —
И дальше вопль такой цельной, нерасплесканной и неистовой любви к ней же — жизни, хоть и полной отсутствия радости, когда прозябаешь «в забинтованном кайфе и заболоченном микрорайоне, а в 8 утра кровь из пальца — анализ для граждан, а слепой у окна сочиняет небесный мотив, а голова уже не пролазит в стакан...» (песня «Ангедония»). Любви, которая все равно констатирует, что это уже изначальный конец, если:
Колобок повесился, скотина!..
Буратино утонул, предатель!..
Пятачок зарылся в грязь, изгнанник!..
Поржавели города стальные,
Поседела голова от страха.3
Янка плачет: «За какие такие грехи задаваться вопросом, зачем и зачем?», — прекрасно понимая, что «нас убьют за то, что мы гуляли по трамвайным рельсам и до ночи не вернулись в клетку». И, действительно, очень страшно засыпать в сказке, обманувшей Ивана-дурачка, когда Змей Горыныч всех убил и съел...
Мне рассказывали о первых Янкиных московских «квартирниках», откровенно изумлялись, сколько же от «этой хрупкой девчушки» исходило энергии и мощи чувств. Даже несмотря на совершенно безысходные тексты:
Собирайся, народ, на бессмысленный сход,
На всемирный совет, как обставить нам наш бред
Вклинить волю свою в идиотском краю,
Посидеть-помолчать да по столу постучать...
(«От большого ума»)
Мы под прицелом тысяч ваших фраз,
А вы за стенкой, рухнувшей на нас.
Они на куче рук, сердец и глаз,
А я по горло в них, и в вас, и в нас.
(«Они и я») 4
А ты кидай свои ножи в мои двери,
Свой горох кидай горстями в мои стены...
Кидай свой бисер перед вздернутым рылом,
А свои песни в распростертую пропасть...
(«Рижская»)
На дороге я валялась, грязь слезами разбавляла.
Разорвали нову юбку да заткнули ею рот...
Славься, великий рабочий народ!
Непобедимый могучий народ!
(«Гори, гори ясно»)
Я повторяю десять раз и снова
Никто не знает, как же мне х...во.
И телевизор с потолка свисает,
И как х...во мне — никто не знает.
Все это до того подзае...ло,
Что хочется опять начать сначала...
Но стих печальный и такой, что снова
Я повторяю: как же мне х...во.
(«Хорошо»)
Кто не простился с собой, кто не покончил с собой, —
Всех поведут на убой! —
На то особый отдел,
на то особый режим,
на то особый резон...
(«Особый резон!»)
Страшно? Страшно. А Янка дальше и дальше писала, и почти всегда на жестоком напряге исполняла все те же песни — только безысходности в них становилось все больше, а энергии — все меньше: талантливой, истинно российской и потому неподдельно панк-анархичной, одержимой — увы — манией самоубийства. Ей кричали: «Берегись!», а она неуклонно стервенела — «с каждым разом, часом, шагом»:
Некуда деваться —
Нам остались только сбитые коленки,
Грязные дороги, сны и разговоры.
Здесь не кончается война,
Не начинается весна,
Не продолжается детство.
И вот открытое убеждение: не желая быть «под каблуком потолка и под струёй крутого кипятка», одинокая в своей трагичной любви, в свои неполные 25 «потеряла девка радость по весне» и «у попугая за прилавком» купила «билет на трамвай до первого 5 моста», откуда путь один — в тихий омут буйной головой. Ее сад, так рано начавший цвести, вдруг осыпался в одночасье.
Коммерчески успешно принародно подыхать,
О камни разбивать фотогеничное лицо,
Просить по-человечески, заглядывать в глаза
Добрым прохожим...
Продана смерть моя. Продана.
* * *
Вечный огонь, лампы дневные,
Темный пролет, шире глаза,
Крепкий настой, плачьте, родные,
В угол свеча, стон в образа...6
От большого ума? От бесплодных идей? — Нет, от вселенской любви, от которой, как пела Яна, только морда в крови. Она ушла, она не хотела видеть, как:
Пауки в банке хотели выжить,
Через отрезок пустоты увидев солнце,
Во рту толченое стекло.
Пауки в банке искали дыры.
Чтобы вскарабкаться наверх, друг друга жрали...
А наше время истекло 7
(«Пауки в банке»)
Да, это время истекло! Плюс на минус дал освобождение, «слиняли празднички», ребенок в больнице «объелся белым светом, улыбнулся и пошел», подпав под транс суицида, из которого выход летальный — «в небо с моста»... А что мы? А на нас махнули: «чего б не жить дуракам, лепить из снега дружков и продавать по рублю? А я буду спать...» («Придет вода»). За окном — столетний дождь и стаи летят. Может, простят?
Трагедия произошла 9 мая 1991 года, когда Яна ушла из дома и не вернулась. Тело девушки со множеством ран 8 было поднято со дна водоема. Хоронили Яну 19 мая на кладбище под Новосибирском, в густом березовом лесу. Когда закапывали маленький красный гроб, трудно было сдержать слезы, и шок растерянности широко орбитил глаза. Пили водку. Пели птицы. И вдаль неслась песенка — как одна чистая нота страдания, как открытая рана невостребованности, как прощение за нашу «злодейскую масть», «убивать-хоронить-горевать-забывать» и прощание навеки:
Я оставляю еще полкоролевства,
восемь метров земель тридевятых,
на острове вымерших просторечий
купола из прошлогодней соломы...
Я оставляю еще полкоролевства,
камни с короны, два высохших глаза,
скользкий хвостик карабельной крысы,
пятую лапку бродячей дворняжки...
Я оставляю еще полкоролевства.
Весна за легкомыслие меня накажет.
Я вернусь, чтоб постучать в ворота,
Протянуть руку за снегом зимой...
Я оставляю еще полкоролевства
без боя, без воя, без грома, без стрема.
Ключи от лаборатории на вахте...
И я упираюсь рассвету в затылок.9
Мне дышит рассвет, пожимает плечами,
мне в пояс рассвет машет рукой...
Я оставляю еще полкоролевства.
Что оставим мы, когда придет наше время улетать?
Александр ЗОТОВ